07.06.2017 - форуму исполняется два с половиной года. Поздравляем всех с этим знаменательным событием! В честь этого обновлён дизайн. Обо всех замеченных ошибках сообщать СЮДА
Открыты вечера с нашим дизайнером. Пообщаться с художником можно ЗДЕСЬ

ПравилаF.A.Q.СюжетГостеваяВнешностиРоли (сказки)НужныеШаблон анкетыОбъявленияХронологияАльманах
нужные персонажи: Максимус, Галахад, Пасхальный Кролик, Одиль, Герда, Ханс

Once Upon A Time: The magic of the North

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Once Upon A Time: The magic of the North » Дорога в прошлое » Over the Garden Wall


Over the Garden Wall

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

[AVA]http://i.imgur.com/Rd7lH1Z.jpg[/AVA]https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/originals/0c/a0/a2/0ca0a24af5bc5ecf3854d272fcb0c6d2.gif

Название истории: Over the Garden Wall
Герои: Дроссельмейер и Эмили Джейн.
Время и место сказочного действа: отдаленное прошлое, Атлантида.
Предисловие:
Путешествие Дроссельмейера по Атлантиде бережно, но настойчиво привело его к Эмили Джейн и ее зачарованному саду. История аккуратно, издалека, как бы невзначай вела мастера к созданию изящного идеала, тщательно подбирая для него материал и помощника.

Отредактировано Emily Jane (2017-05-09 18:16:06)

+1

2

Слегка перегнувшись через борт, Дроссельмейер опустил ладонь в воду и подумал, что мог бы здесь остаться. Не сейчас, но когда-нибудь.

Лодка, сделанная из материала, похожего на подсвеченную изнутри слоновую кость, везла его по тихому и гладкому лепестку залива. На оставленном позади берегу уходили в облака белые башни, увитые гроздьями стеклянных внешних переходов и ветвями мостов, соединяющих воздушные площадки. Сердце Атлантиды по-своему напоминало диковинный сад, и Христиану понравилось бродить среди движущейся цветочной резьбы и листать книги в зевах каменных орхидей, однако по старой памяти он предпочитал живые растения искусственным, а потому и плыл сейчас к маленькому причалу, почти невидимому среди плакучих ив впереди, на другой стороне залива.

Чародей был один. Его племянник Алоис, пришедший в Золотой Город вместе с ним, остался в башнях вместе со своими сверстниками, очень легко принявшими смертного в свою компанию. Сегодня они обещали показать ему какой-то летательный аппарат и даже научить летать самому, так что он умчался из гостеприимно предоставленной комнаты прямо на рассвете, ничего не съев и даже позабыв меч, чего с ним раньше никогда не случалось. Конечно, Алоису было с чего быть в восторге – самое великолепное сооружение, которое ему довелось видеть до этого, был замок мелкого короля с золотыми канделябрами и ужасной мазней, претендующей на звание фамильных портретов. Он даже не побывал еще в Валь-Миракле, который Христиан считал сравнительно цивилизованным по меркам Зачарованного Леса; честно говоря, ко вчерашнему вечеру Дроссельмейер подумал, что племянник не захочет идти никуда дальше, а у него не будет права его заставлять. Его это беспокоило, поскольку он знал, что идеальный мир без единой ложки дегтя – это утопия, и не верил, что Атлантида своей ложки лишена. Сам он, однако, мелкого шрифта пока точно прочесть не мог, и ему не бы не хотелось оставлять Алоиса здесь, не представляя полной картины. Но он недооценил одержимость Алоиса своим венценосным пророчеством: вместо того, чтобы начать упрашивать его задержаться здесь подольше, он вслух размечтался о том, что как только исцелит принцессу Пирлипат и станет королем, то тоже заведет летательные аппараты и открытые для всех библиотеки.

Дроссельмейер не стал его разочаровывать, но он был почти уверен, что, покинув Атлантиду, племянник не сохранит о ней воспоминаний. Он слишком молод, горяч и амбициозен, а место, подобному этому, должно строго оберегать свои тайны и сады. Существовало лишь два способа прийти сюда: по праву крови, то есть быть рожденным от атланта за пределами мира, - в таком случае за гостями следили очень пристально, - или по личному разрешению Мастера-демиурга. Христиану повезло – у него было и то, и другое. Он не стал использовать первый путь – проливать каплю крови на озерную гладь, которой только-только коснулся лунный свет, поскольку после одного случая на войне с ограми питал предубеждение к любым кровавым ритуалам. Вместо этого он сразу попросил проверить его помыслы, и вскоре озеро отразило Золотой Город во всем его великолепии. Алоиса впустили вместе с ним, но дали понять, что поступки юноши – его ответственность.

Вчера в башнях Христиан задал вопрос о проклятье Пирлипат, и теперь ждал решения о том, позволят ли ему забрать в Зачарованный Лес атлантский артефакт, а в ожидании и решил взглянуть на сады, притянувшие его взгляд еще тогда, когда он смотрел на панораму Атлантиды с поднебесной площадки. Женщина в обычных здесь льняных одеждах, распоряжающаяся на пристани, сказала, что хозяйка сада сможет принять его сегодня, но можно и не рассчитывать, что владения Эмили Джейн удастся обойти за один день. Дроссельмейер ответил улыбкой на улыбку.

Когда лодка причалила к мосткам, он сошел на доски и выбрался на берег. В ветвях у уводящего вглубь зеленого коридора висели фаянсовые колокольчики, нить от которых тоже тянулась к соседнему стволу и дальше. Позвонив, Христиан остался подождать и прислушаться к деревьям.

[AVA]http://storage2.static.itmages.ru/i/17/0508/h_1494245751_9995244_14f493d68b.jpg[/AVA]

+2

3

«Ктотаков?» — по-дружески чмокнув белую лодку в крутую скулу, спросила прибрежная волна. «Ктоэтоктоэтоктоэто?» — любопытно зашептались узкие листья философствующей над отмелью ивы. К ним присоединились другие, и шелест вприпрыжку унесся вдогонку за перезвоном колокольчиков, вглубь сада.
Минута, и настроение вокруг пришельца перевернулось. Оказалось, что к нему тянутся соревнующиеся в нежности оттенка друг с другом и рассветным небом звездчатые цветы, а перешепот в деревьях сменился рассказами, суть которых постоянно ускользала с краешка сознания, стоило попробовать поймать её. Вода игриво шлепнула лодку по корме и притихла.
Следом за сказками из-под зеленых сводов вышла Эмили Джейн. Приподняв руку в приветствии, она легким, почти детским шагом приблизилась к гостю и чутко, как слепой — страницу с тактильным текстом, всмотрелась в его лицо.
Эмили Джейн не улыбалась, но внимание ее не было ни враждебным, ни отстраненным, ни даже настороженным. Так сам мастер мог бы знакомиться с новым инструментом, взвешивая в руке и заранее прозревая те творения, что выйдут с его помощью. В конце короткого изучения Эмили одобрительно и приязненно кивнула, частью своим мыслям, большей долей — Доссельмейеру.
— Я рада тебе, мастер Христиан. Пожалуйста, будь сегодня моим гостем.
За руку Эмили Джейн провела за собой чародея двадцать шагов по аллее, еще тридцать — по стыдливо отводящей взгляд тропке, кокетливо одетую по краям теплыми камнями, просвечивающими как необработанный янтарь, если поднести их к солнцу.
Это был кратчайший путь к беседке, по-дружески соседствующей со спиральным каскадом. Издали он нет-нет да плевался мелким жемчугом и смеялся, перекатывая его весь путь от вершины к маленькому омуту, но при появлении людей перестал баловаться.
— Если ты искал здесь одиночества, я могу рассказать тебе, как из любого места дойти сюда и найти меня. Или же, возможно, ты не откажешься рассказать мне о Зачарованном Лесе.[AVA]http://i.imgur.com/Rd7lH1Z.jpg[/AVA]

+1

4

Пожалуй, только в Стране Чудес травы и цветы были еще разговорчивее, чем здесь, но Христиан не допустил бы бестактности сравнивать их между собой. В Стране Чудес в стеблях и стволах ему виделись чернильные линии, в соцветьях – крючки цифр, в плодах – полости логических загадок и парадоксов. В своей, казалось бы, детской крикливости они олицетворяли чистую мысль и чистый разум, и были тоже по-своему прекрасны, но, на взгляд Дроссельмейера, чересчур эфемерны и схематичны.
Сад же Эмили Джейн вырос от сердца и говорил от него – шептался, пересмеивался, ворковал на своем собственном наречии, похожем на тайные языки, которые изобретают некоторые пары близнецов еще во младенчестве. Каждая прожилка на каждом листочке здесь была полна души, и в немалой части – души своей хозяйки.

- Да вы же красавицы, - с чувством вернул он выражение расположения ближайшим ветвям, и не особенно смутился или захотел взять слова назад, когда среди ветвей оказалась и Эмили Джейн.

Эмили Джейн ему понравилась. Она была грустной, как зеркало темного пруда в ивах; ее печаль лежала глубоко в омуте и не давала на поверхность ни единой крошечной ряби. Ребенка в ней Христиану с первой минуты захотелось обнять, но сложно было сделать это без того, чтобы не потревожить гладь - женщину, которой она была.

- Разве ты создавала этот сад ради одиночества? - добро усмехнулся он, подмигнув каскаду: не стесняйся. - Зачарованный Лес стал гораздо молчаливее, чем был когда-то. Я живу не слишком долго, но кое-кто рассказывает, что когда-то он пел. Мне же с детства приходится стараться, чтобы добиться слова... Но ты не похожа на ту, что станет праздно грезить о чудесах другого мира, потому что приелись чудеса своего. О чем тебе нужно узнать - о людях или о магии, о королевствах или о теперешних войнах? Мне не хотелось бы отравлять цветение живокости разговорами о крови, но я попробую что-нибудь сделать с этим, если ты ищешь практики, а не метафизики. Ну а ты - покажешь мне место, с которого все началось?

Прямота Дроссельмейера была тяжеловесна, как он сам, но говорил он тепло.
[AVA]http://storage2.static.itmages.ru/i/17/0508/h_1494245751_9995244_14f493d68b.jpg[/AVA]

Отредактировано Alexander Nielsen (2017-05-12 23:07:08)

+1

5

[AVA]http://i.imgur.com/Rd7lH1Z.jpg[/AVA]Каскад рассмеялся над ответом гостя сразу тремя жемчужинами. У одной был цвет морозного утра, когда солнце лениво наползает на полупрозрачное небо. Другие две были похожи на облака, отразившиеся в спокойной воде теплого озера. Жемчужины наперегонки простучали заливистый хохоток каскада и ухнули в омут. В их всплеске послышалось доброе подтрунивание: ну как, Эмили Джейн? Что ты на это скажешь?
Хозяйка не всерьез пригрозила водоему пальцем, а Доссельмейера жестом пригласила дальше, на тропку, достаточно широкую для двоих. Камни на этой дорожке пружинили и меняли свой цвет, ощущая тяжесть шагов людей, и еще долго хранили память о прошедших, так что за увлеченными беседой мастером и волшебницей тянулись постепенно угасающие две цепочки цветных следов, похожих ни то на сновидения, ни то на воспоминания. Может быть, и то, и другое: там, где проходила Эмили Джейн, оставалось хоть по одному камешку цветов ночи и тоски.
— Я создавала этот сад для человека, — размеренно, как колыбельную, потерявшую все то, что делало ее песней, рассказывала Эмили Джейн. — Случается и так, что человеку более всего другого требуется уединение. Чтобы собраться с духом. Чтобы восстановить тот стержень, что держит человека на ногах. Чтобы, в конце концов, найти слова для своих чувств. Для многих наших хворей подходит это средство, если подходить с умом. И потому с тобой, мастер, нельзя ни согласиться, ни спорить. Этот сад создан и для одиночества, и не для него. Он создан для души.
Когда-то Эмили казалось, что сад не будет для нее ничем более, чем способом отвлечься и занять себя, пока Луноликому и Регенту не требуются ее скромные услуги. Но все же, теперь она говорила о нем с той теплотой, что отличает матерей из всех людей. Ей не всегда приятно было подпускать чужих к своим созданиям. Немало жаждущих ушло от причала или же от вороненых ворот, не солоно хлебавши.
Но Христиан был не из тех, кому нельзя было доверить простое и хрупкое волшебство. Его чуткие руки знали на ощупь и более изящные и ломкие чувства, облеченные в металл, стекло или дерево. Эмили Джейн лишь слышала о них, но и без того знала, предчувствовала, какими они могли быть.
— Тебе не было известно, но я родилась в Зачарованном лесу, хоть больше у меня и нет дома иного, кроме Атлантиды. Чудеса этого мира неисчерпаемы. Но мне дороги те воспоминания о лесе, что оживляют его в памяти. Как бы ни была прекрасна столица, а всякий кулик свое болото вспоминает. Расскажи мне о трех живых местах своей родины, какие придут тебе на ум. И тогда я провожу тебя туда, где все началось. Но я должна предупредить: все началось со скорби. Это не самое приятное из мест в моём саду.
А там, где они шли, ругался с белкой и трещоткой-птицей невидимый в высокой темной траве ручей. Листья высоких широких крон беспорядочно разбрасывали тени, то пряча в них людей, то выставляя их на обозрение глубокому небу. Мимо, ласкаясь к рукам и поглаживая по щекам гостя, то и дело проплывали по воздуху вальяжные длинные пряди теплого света. Они отзывались на прикосновение то строчкой песни, то запахом скошенного разнотравья и свежего хлеба, то дрожью перед первым серьёзным экзаменом, то маленькой деревянной ладошкой в руке.

Отредактировано Emily Jane (2017-06-22 13:20:04)

+1

6

- Вот значит как, стало быть, мы с тобой земляки, - молчаливым наклоном головы Христиан дал понять, что прочел между строк то, что Эмили Джейн обозначила лишь чертами – «больше нет иного дома», - и не станет настаивать на подробностях, если только хозяйка сада сама не захочет их раскрыть.

Вот куда уходила глубина темного пруда – в Зачарованный Лес, где все было быстрее, шумнее и грязнее, чем в Атлантиде. Атлантида жила развитием, но столь размеренным, что на первый взгляд неопытному глазу казалась застывшей в вечности, а их родина отгорала быстро, потому и стремилась оставить след поглубже: страшными проклятьями, кровавыми войнами, историями любви, входящими в песни. Иногда масштаб был меньше, а события – рутиннее, но след от этого не становился слабее: смерть ребенка от болезни, смерть ослабевших стариков от голода в неурожайный год, не смерть, но потеря себя самого в пользу магии, обещающей так много и не дающей в итоге ничего. Эмили Джейн погрузила своей след на дно водяной толщи, а вокруг глади положила дерн и вырастила деревья, но он по-прежнему оставался там. Зачарованный Лес крепко держался корнями, а Демиург был не их тех, что выдирают корни.

- Законы природы мало где различаются: самые красивые сады вырастают на костях. Если твои владения зародились и разрослись из скорби, значит, ты повернула колесо и сумела сделать из смерти жизнь. Это не только успокоение души – это новое начало. О, я слышу, я опять морализаторствую, - согласился он, уловив, как поскучнел напев крадущегося вслед за ними ручья. Вода всегда даст понять, что ты слишком глубоко влез не в свое дело. – Хорошо, давай посмотрим. Каждый кулик вспоминает родное болото – мое в округе называют Утехой. Двадцать две курные избы на окраине рощи из красных дубов-великанов, одна площадь с рынком и одна чересчур хорошая дорога для карет, что заезжают к нашему мастеру-часовщику, моему учителю. Мое любимое время была осень – дубы пылали так ярко, что в солнечный день даже дома казались выкрашенными в алый, и древесная стружка пахла по-другому и была как червонное золото. После войны я разлюбил красный цвет, но стараюсь хранить детские воспоминания о том, как его любил.

Он нашел ладонью горящий в траве мак, по обыкновению, пожалуй, всех миров оттеняемый синей звездочкой василька и желтой гроздью ржаного колоса.

- Самые вольготные поля начинаются в долине Певчей реки, когда идешь из Чащ к столице Валь-Миракля. Вокруг видно на мили вперед; к лесам у меня больше лежит душа, но иногда, когда окажешься на равнине, возникает чувство, что мысль льется легче – ни за что не цепляется. В Валь-Миракле вместо васильков по обочинам дорог растет полынь и лаванда, и часто ровно по центру поля растет одно-единственное тутовое дерево. Их называют пастухами, или иногда еще грозовыми стражами. Если к такому подойти, то можно увидеть отблески молний, пробегающие по листьям. В столице Валь-Миракля с полтысячи мелких башенок - издалека кажется, что они принадлежат одному большому дому, и когда идешь к нему мимо полей, то создается впечатление, что в этом доме найдется для тебя место.

Дроссельмейер помолчал, решая, что дать третьим. Вдобавок к живым на ум шло множество мертвых мест.

- Пусть последним будет Митгардский хребет. На той стороне, через несколько рядов зубов-ущелий, лежит Эренделл, а этот смят в гармошку когда-то сошедшими ледниками и покрыт мхами, ельниками и туманами. Очень молчаливое взгорье; в дерновых землянках круглый год топят печи, пасут стада на высоких выгонах, живут без королей, сами по себе. В основании хребта, еще за пределами Митагрда, лежит одна зачарованная долина, где чародей-хозяин устанавливает погоду и время года по собственному настроению. Немного вычурный человек – хотя мы все это делаем, только внутри, а не снаружи… Давно мне не приходилось себя слушать, - он усмехнулся сам себе. – Племянник мой обычно говорит за двоих. Не передумала ли ты, Эмили Джейн? Я не стану настаивать, если для тебя самой это будет неприятно.

[AVA]http://storage2.static.itmages.ru/i/17/0508/h_1494245751_9995244_14f493d68b.jpg[/AVA]

+1

7

[AVA]http://i.imgur.com/Rd7lH1Z.jpg[/AVA]Знал бы Христиан, как близко ложились его слова к душеспасительным речам Луноликого. Те слова, которым Эмили Джейн придавала так много значения в юности, запоминала их вплоть до оттенков улыбки демиурга. Она искренне верила, что тем углубляет собственную мудрость. А еще считала, что может цитировать Луноликого дословно, и хотя бы из-за этого заслуживает кое-чего.
Возможно, тогда она неоправданно часто искала повод для осознания собственного превосходства. Возможно, она даже не могла порой себя сдержать от демонстрации этого иллюзорного превосходства: мои усилия отчаяннее, мои страдания глубже, мои травмы кровоточат сильнее.
Теперь Эмили была далека от сравнений. Она только поймала взгляд мастера, чтобы утвердиться в том, что послышалось ей в его тоне: это слова не мечтателя, но солдата. И где-то точно так же - на почве, удобренной костьми и пеплом - растут его собственные сады. Какую бы форму они не принимали.
Было ли это секретом чуткости его движений? Был ли во всех мирах хоть один чудесный мастер, чья мудрость не происходила бы из лишений?
Интересно, что сказал бы на это Луноликий.
Эмили Джейн рассеянно бросала в траву кусочки утреннего хлеба, сдобренного лавандой и медом. Часть доставалась воде и ее стремительным обитателям, плевавшимся в ответ нотами-струйками, то и дело складывающимися в обрывки знакомых мелодий. Другую часть подхватывали птицы и шныряющие под ногами мелкие звери. Часть из них отливала металлом и драгоценными камнями. Даром, что им хлеб был нужен так же, как кораблю нужен аленький цветочек. Может быть, они подхватывали подношение из вежливости: Эмили Джейн просто не рассматривала, кому подбрасывает крошки. Она собирала витраж Сказочной страны, объемный, растянутый во времени на восемь веков, прошедших со дня гибели Золотой империи. Черный Питч постарался стереть ее с лица земли, так что и в названиях мест ее почти не осталось. Порой Эмили Джейн с трудом могла вложить в одну точку воспоминаний Митгардский хребет и знакомый Позвоночник.
Но хотя бы так ее мир жил, и даже победа кошмаров не истребила радости и простого счастья в тех краях. Эмили Джейн не устала бы собирать для того доказательства. Жаль, они уходили под воду ее чувств, не заполнив образовавшейся там дыры.
Жизни во все ее многообразии и красочности так и не удалось заполнить рану, оставленную смертью.
— Спасибо тебе, мастер, — сказала Эмили Джейн, замирая у развилки с солнечными часами. Один шаг, и медная стрелка с филигранным трубочистом внутри упала, дав времени добро на притворство: к саду стремительно подобрался темный вечер, разбудивший улиток-светлячков и фосфорицирующие лозы глицинии. — И не бери на сердце больше, чем ему и так приходится нести. Я не предложила бы обмен, будь этот путь тайным или запретным.
И Эмили пошла вперед, по подаренной развилке темнотой третьей дороге. Отсюда шаги шли в тревогу. Стало светлее, но рассмотреть, кто прячется под настороженными кустами, не получалось, да и не хотелось: там пряталась не угроза, но мелкий страх. Через две дюжины шагов стало легче дышать, и зелень перестала отливать угрожающей серостью, но если тут были цветы, они прятали под листьями острые шипы. Ягоды были похожи на волчьи и вряд ли стоило их пробовать на вкус. Рядом с дорожкой плакали тоненькие полупрозрачные деревца, роняя на землю белую смолу, загадочным образом впитывающуюся в землю под ними. На тех местах росла белесая трава, похожая на подводные заросли.
А дальше, у широкой дорожной петли, утопающей в выползшем из пруда горьком на вкус и пьянящем тумане, лежало дерево, еще не потерявшее вполне зелени и завязей, но уже обреченное. Открытым переломом торчали обломки ствола, и странно, что именно здесь как будто остановилось поскорбеть над телом усопшей яблони смиренное умиротворение. Тревоги дороги сюда остались поодаль, почтительно замолкнув.
— Ты будешь последним, кто увидит начало этого сада. Третьего дня она устала сопротивляться ветру. Моих сил не хватило, чтобы ей помочь.
Остановившись, Эмили Джейн положила ладонь на кору погибшего дерева. Ее первенец в этом саду, долго росший в одиночестве неподалеку от дома. Первенец, научивший Эмили Джейн не притворяться живой. Вообще - не притворяться.

Отредактировано Emily Jane (2017-06-22 13:20:14)

+1

8

Войдя в темноту, открывшую скрытую тропу, и пройдя с десяток шагов в ее сырой, шевелящейся прелым лиственным ковром утробе, Христиан подумал: это тот занесенный извне острый сор, вокруг которого перламутром и нарос остальной сад. Слой за слоем, поляна за рощей, каскад за прудом, звуки, складывающиеся в слова, слова, складывающиеся в песню. Там, снаружи, всё мерцало, дышало и смеялось - вразнобой на сотни голосов, но единым сердцем. Здесь всё угрюмо молчало, словно на дне того самого омута, под толщей холодной, плотно стоящей воды.

Эмили Джейн и вправду была его землячкой. Ни в одном закоулке белых галерей и ни на одном пролете ажурных колоколен столицы Атлантиды нельзя было бы найти такой знакомой горечи Зачарованного Леса. Даже само место показалось Дроссельмейеру смутно знакомым; впрочем, это могла быть просто видимость, тогда как ощущения его не обманывали. Горечь была от опустошенной, проклятой земли, окутывающие ветви тени - чем-то вязким и наполовину осязаемым.

Что ж, хозяйка сада честно его предупредила. Теперь он видел ребенка, которым она была, намного отчетливее. И был тем более удивлен, что она решила доверить ему это место. Удивление сменилось пониманием, лишь когда из болотной дымки выступил сломанный древесный ствол: сплошная рана, в которую превратилась упавшая яблоня, говорила о том, что непроницаемость тайны над истоком сада больше не имеет смысла.

Подойдя, Христиан тоже провел ладонью по коре, пропустил между пальцами обезвоженные, но еще зеленые мягкие листья, потом опустился рядом на колено, как у постели умирающего.

- Что ты за странная девочка. В тебе и весна, и осень одновременно, - ласково пожурил он, попробовав вдохнуть немного своей жизни. Листья под его рукой вытянули остатки сока из древесины и воспряли, налившись, но это был всего лишь отголосок прежнего цветения. Яблоня была все еще напоена магией, и жалобный тонкий голосок дремотно бормотал где-то в сердцевине, но помочь ей снова встать над туманом, в этих потайных, отдающих могильным покоем сумерках было и вправду невозможно.

- Да, ее время в этом саду окончено, - сказал он, поднимаясь. – Теперь на этом месте должно вырасти что-то новое. Но это не та смерть, что не оставляет ничего. И жизнь, и история остались в твоем дереве по-прежнему – они просто спят, как спали бы зимой под снегом. Так, как зацветала когда-то, эта яблоня больше не зацветет… но если дать ей другую форму, и жизнь, и история в ней продолжатся. Это случается чаще, чем можно себе представить.

Шагнув к Эмили Джейн, Дроссельмейер просто, без искусственных церемоний, взял ее лицо в ладони и прикоснулся губами к ее скуле – без каких-либо притязаний или какого-либо напора, но и не эфемерно. Естественно, как был естественен сад.

Кожа Эмили Джейн была теплой, но лежала под снегом.

- Если ты мне позволишь, то я сотворю ей эту новую форму.

[AVA]http://storage2.static.itmages.ru/i/17/0508/h_1494245751_9995244_14f493d68b.jpg[/AVA]

+1

9

Туманная завеса, обособившая умирающую яблоню, как ширмы в госпитале огораживают постель тяжелобольного, вытянула бесформенную руку к людям. Та слепым котёнком ткнулась в сапоги Доссельмейера, в подол Эмили Джейн, поднялась выше. Её холодные сырые объятья плохо справлялись с утешением, но сад старался так, как мог.
В руках тумана фигура волшебницы казалась полустёртой. Возможно, Эмили Джейн была и не против такого. В немой беседе с яблоней она не двигалась и, может быть, вовсе забыла о присутствии гостя.
Полусонный отклик оттолкнул ладонь Эмили, она поспешно сложила руки вместе, будто умывая их, стирая чужое прикосновение, или же пытаясь их согреть. Воздух прояснился: туман сбросил свой плащ с плеч хозяйки и убрался восвояси — занавешивать эту странную скорбную часть сада от остального, удерживать смерть на малом пяточке. Словно бы она грозила поразить все прочие счастливые и живые растения, нанести траур во все уголки сада.
Он колыхнулся только раз, когда гость приблизился к Эмили. Быть может, он и её хотел огородить от сочувствия Доссельмейера. Или же — его самого, от скорбей этого места. Передумал. Решил, что волшебница сама способна удержать при себе всё то, чем не хотела бы делиться. Или же поймал какой-то знак, незримый и неощутимый.
Не отстранившись, Эмили Джейн посмотрела в лицо Христиана. Ей не нужно было заступничество её сада. Она могла огородиться и сама.
— На что тебе столь сильная жажда сопричастности, мастер Христиан? Что ты не можешь завершить в себе, что требует столь... дорогого материала?
Что будет с возросшей в несчастье и унынии древесиной, выпущенной из кольца защиты? Когда на страже её не будет стоять многообразие эмоций, сонм человеческих чувств, перенесённых из разных уголков миров сюда подобно камешкам в стене?
Как будто мало в мире скорби и без того.
— Ты увидел то, что было тебе нужно. Я провожу тебя назад.
Она хотела плотно закрыть дверь, приоткрывшуюся перед Христианом, но помимо её воли осталась узкая щель, в которую заглядывала надежда. Та завороженно смотрела на руки мастера, те чуткие мистические руки, предрекающие мёртвому новую жизнь.
Но Эмили Джейн не была готова ей поверить.[AVA]http://i.imgur.com/Rd7lH1Z.jpg[/AVA]

+1

10

- Боюсь, дело в обратном, - покачал головой Дроссельмейер, отступая. – Моя беда состоит в том, что я как раз абсолютно завершен. Спасибо, что показала мне сад, Эмили Джейн. Я был рад знакомству.

Он не стал пытаться ее переубедить: только она сама могла дать ответ. Сад переливался вечерним светом, наливающим кружевные блюдца флоксов и цветы шиповника размером с чайную чашку краской густой, как малиновое мороженое. Он по-прежнему напевал, переговаривался и вскрывал все новые сокровища почек, бутонов и шелковистых коконов, но теперь Христиан отовсюду мог различить узкую тропу к серой, утопленной в тумане дорожной петле. Когда белая лодка чародея отплыла от причала, в ветвях зажглись и отбросили на воду дорожки разноцветные фонари. Повернувшись, он нашел глазами фигуру Эмили среди золотисто просвечивающей зелени и поднял руку в прощальном приветствии. Ему показалось, что он услышал здесь какую-то очень старую историю.

На следующий день Наместница встретилась с Дроссельмейером в одной из парящих колоколен и сообщила, что в виде исключения ему позволяют забрать артефакт из Атлантиды. Это означало конец долгого путешествия – в любых целебных средствах из Зачарованного Леса Христиан мог бы усомниться, но здесь сомнений не возникало: проклятье Крысиной Королевы наконец-то будет снято с маленькой Пат. Алоис был на седьмом небе и засобирался «домой» без малейших сожалений. Конечно, сказал он, ему жаль расставаться с новыми товарищами, но Золотой Остров – благополучное государство, здесь не надо побеждать ни чудовищ, ни нищету с голодом. Ему не нужны герои, а Зачарованному Лесу – нужны, и еще как.

Почему-то Христиана не оставляло дурное предчувствие насчет рыцарственности этого мальчика.

Он думал о том, жаль ли ему самому покидать это место, и понял, что еще не дорос до него. Или недостаточно устал. Вот откуда возникла та мысль о том, что когда-нибудь он сможет здесь остаться.
Тем не менее, за несколько часов он заполнил записную книжку десятками набросков – зданий, летательных аппаратов и встреченных людей. Наместница, архивариус, братья-маги, управляющие магнитными полями, стайка приятелей Алоиса… с последней страницы на него смотрело спокойное и закрытое лицо волшебницы Эмили Джейн.

В назначенный час утром следующего дня ожидая встречи с тем, кто должен был отдать ему Каракатук, Дроссельмейер сидел на парапете набережной и заканчивал собирать воздушного змея. Строго говоря, это был воздушный грифон, который, ожив от христианова над ним бормотания, топорщил коричнево-голубые крылья и норовил взлететь безо всякой помощи воздушных масс. Пока что его внимание удавалось отвлечь, указывая ему на движение серебристых косяков рыбы, резвящихся у солнечной поверхности воды.

- Не вертись, а то каркас будет косить, - выговорил змею Дроссельмейер, и обернулся: кажется, его визави тоже уже был на месте.
[AVA]http://storage2.static.itmages.ru/i/17/0508/h_1494245751_9995244_14f493d68b.jpg[/AVA]

Отредактировано Alexander Nielsen (2017-09-19 19:34:08)

+1


Вы здесь » Once Upon A Time: The magic of the North » Дорога в прошлое » Over the Garden Wall


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC